rimmalove

Анатолий Кобенков мой земляк, потому, что его детство и первая юность прошли в Биробиджане (где родилась и я).Я познакомилась с ним, когда он приехал погостить к своей маме. Анатолий Иванович был спокойным, добрым, мудрым, нежным... настоящим мужчиной и ОДНИМ ИЗ ЛУЧШИХ ПОЭТОВ В РОССИИ.
(я в этом уверена!)Он умер,(к великому сожелению) а стихи его вот они, с нами.
* * *

"Все восстановлено из праха..."

Михаил Кузмин

Всё, что я слышу или же недослышу,
было Бетховеном... Мнится, давным-давно
тяжеловыйный жёлудь дырявит крышу,
тяжелорукая глина дробит зерно.

Эти пробежки – к свету или обратно,
эти рожденья: звука, тоски, ростка –
вышли из смерти сына, из кельи брата,
из воркованья кладбищенского молотка;

эти раздоры бытопорядка с миро-
сопротивленьем столь тяжелы сейчас
приговорённым к кисточкам и клавирам,
так напрягают крылышки наших глаз,
что разрыдаешься: ликам мешают лица,
веку – секунда, миг заслоняет год,
и для того, чтоб высмотреть ангелицу,
взмахом ресницы смахиваешь народ...

* * *

Берёза – как белый клавиш –
начнёт западать во тьму...
Ты Шуберта доиграешь,
и я его обниму.

– Пойдемте, – скажу я, – Шуберт!
И мы с ним пойдем туда,
где глупые люди шутят,
а умные – никогда.

Мы сядем за крайний столик.
поднимем бокалы враз,
и выдохнет Шуберт: – Толик! –
а я ему крикну: – Франц!

Мы выпьем за наше небо,
за всех, кто нас не забыл...
Я вспомню, что год здесь не был,
а Шуберт – что век не пил,

припомню, что ты устала,
что трудно тебе – прости!...
Я вспомню, как ты мечтала
с Францем меня свести,

увижу твои ладони,
усталые от огня
вынужденной погони
за музыкой –
для меня...

ОЧЕРК

Алексею Комарову

Я бы, конечно, писал о другом,
но день случился таков,
что в одночасье да через дом
хоронят двух мужиков.

Мертвые: ниже травы – лежат,
тише воды – не глядят
в серое небо, где солнца шмат
тучи с утра когтят.

Живые: им до лежанья пять,
может быть, три часа,
а до того, как лежмя лежать
еще языком чесать.

Бабы: к этому подошли,
к другому – не разберешь,
какой был вытащен из петли,
какой налетел на нож.

Парни: над этим стакан бабах,
над тем по стакану тож...
поди, разберись, от кого на губах
горечь – не отдерешь.

Дети: постарше крутят любовь,
помладше – при леденцах...
Племя младое меж двух гробов,
как меж колен отца:

"ехали-ехали, в ямку – бух!"
Весело детворе,
проще простого считать до двух:
ямки сегодня две...

Там, где ямки, там тишина,
глина, слезливый снег,
те же граждане, та же страна,
небо – одно на всех:

справа леса да слева леса –
тем, кто останется там,
птичьи да заячьи голоса
будут слышней, чем нам;

слева, где Саша лежит – светло,
справа, где спит старик,
землю, бедную, повело,
разодрало на крик;

там, где просекой лес прошит,
окошки – один к одному:
то ли кладбище к ним спешит,
то ли они – к нему...

Жизнь обозрима предельно, а смерть
– как она ни близка,
сказала нам: – На меня смотреть
можно, но сдалека...


РАССКАЗ

После праздничного парада,
замечательного стола
воспитательница детсада
венерически занемогла.

Подкосило ее и на пол –
на пятно от вина, на шаль...
И веселые эскулапы
унесли ее, как печаль.

Я с ней связан и к ней привязан,
ибо все на земле должны
подчиняться сухим приказам
милосердья и сатаны.

Через толки и кривотолки –
вопреки и назло ежу –
с чебуреками из столовки
я по пятницам к ней хожу.

Я стою у ее предсердья,
у груди ее молодой,
чтоб предстать пред своею смертью
опаленным ее бедой –

забинтованным этой сыпью,
битый тьмою этих зарниц,
пересеянных через сито
недовыплаканных ресниц...

СТАРЫЙ ДЖАЗМЕН

Старый джазмен,
чьи остатки волос
разноцветны, как гул дискотеки
(польская хна, ассирийская басма, российская сивость)

старый джазмен,
чей слух переперчен Армстронгом,
а пересолен: где – Каунтом Бейси, где – Диззи Гиллеспи
(черные блюзы, белая ночь диксиленда) –

старый джазмен,
прикупивший и домик, и шлюпку,
чтобы глядеть на Байкал и бродить по Байкалу
(зубы корявы, а пузо – огромно и лаяй,
руки лохматы, а щёки – что колкий шиповник) –

старый джазмен
уверяет меня, что оставил
гам ресторана и грохот эстрады заради
древней старухи, чей дом "через дом", чьи напевы
ежевечерне он слушает, сладко рыдая.

– Ах, как поёт! – говорит он, – ах, как она плачет!
Это не голос, – твердит он, – а божье стенанье:
Фицджеральд Элла
байкальской старухе не пара.

Я восседаю со старым джазменом при грядке –
влажные сумерки нас накрывают попоной,
белые звёзды над домом джазмена пылают,
а через дом нарождается странная песня.

Голос старушечий в диком узоре из ритмов,
в странном пасьянсе из звуков и слов, и мелодий
ходит на цыпочках, тянет мосластые руки
к скалам Байкала, к старому сердцу джазмена.

В голосе этом вывих и выверт суставов
слуха и зренья, рифмовка трёхглазия Будды
с ухом Бетховена, пир слепоты с глухотою...
плети шаманства, круги шарманства, жезл шарлатанства...

Если по правде, то мне этот голос не в радость –
слишком криклив он, слишком плаксив он: старуха
явно из правнучек тех маляров, что угодны
Моцарту были и столь неугодны Сальери...

Странно мне видеть тяжёлые слёзы джазмена,
стыдно глядеть в его очи глазами сухими,
горько мне думать, что старый джазмен – это Моцарт,
страшно поверить, что я – это бедный Сальери...

Василий Лебедев-Кумач


СВЯЩЕННАЯ ВОЙНА


Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!


Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна,-

Идет война народная,

Священная война!


Как два различных полюса,

Во всем враждебны мы:

За свет и мир мы боремся,

Они - за царство тьмы.


Дадим отпор душителям

Всех пламенных идей,

Насильникам, грабителям,

Мучителям людей!


Не смеют крылья черные

Над Родиной летать,

Поля ее просторные

Не смеет враг топтать!


Гнилой фашистской нечисти

Загоним пулю в лоб,

Отребью человечества

Сколотим крепкий гроб!


Встает страна огромная,

Встает на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой.


Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна,-

Идет война народная,

Священная война!

1941

***
Ты не веришь в меня. Ты не веришь, а я существую,
И как прочие я сплетена из кровей и прожилок,
Из корней и пружинок, из разной бурды и волокон…
Но у прочих всё это намного, намного прекрасней.

Ты не видишь меня. Смотришь мимо, и мимо, и мимо…
А я рядом живу, даже звать меня вовсе не нужно.
Но зачем тебе я? Говоришь, что я глупая баба,
Что «коня на скаку…», что другие намного прекрасней.

Ты не любишь меня. Не обманывай, знаю – не любишь.
Так чего же ты застишь мне свет? Отчего негодуешь?
Отпусти меня, друг! Я тихонько уйду и не всхлипну.
Ты же знаешь прекрасно – другие намного, намного…

«Зеленый патруль»

«Внимание! Внимание! Внимание! Люди, не ломайте деревья, они живые, им тоже больно! Честное октябрятское!», - Писали мы печатными буквами на альбомных листочках и приклеивали их на стены домов. Вот только канцелярский клей плохо к кирпичам приклеивался, и приходилось подолгу держать листок ладошками. А потом мы «на всю Ивановскую» объявляли: - «Товарищи, начинается концерт «В защиту природы»!»
А выступать мы по разным дворам ходили. В нашем дворе, эти концерты всем давно уже надоели, а в других - зрители находились, но в основном малышня, да бабушки, (они всегда на скамейках сидят, да веничками обмахиваются, что бы комары не закусали), но иногда на улицу и взрослые выходили (родители той малышни).
Мы пели то хором, то по очереди, и стихи читали, а между номерами лозунги придумывали, например такие: «Зимою, весною и летом, люди, любите планету!», или «Мы деревья насажали Родину заобожали!» Ну и всё такое… А всё потому, что мы «Зелёный патруль»!
Быть «зеленым патрулём» - это моя затея.
Бабушка, (ещё зимой) принесла домой окоченевшие веточки, и поставила их в банку. Бабушка всегда букетики в доме ставила. Летом мы ходили с ней на поляну, (около нашего дома) и баба собирала букет. Самой-то мне было жалко цветочки рвать. Зато дома я всегда потом с ними разговаривала, (но тихонечко, что бы никто не услышал). Сначала цветы держались молодцом, а потом грустнели и скукоживались. И я и не люблю поэтому сорванные цветы.
Вот и зимой бабушка букетик придумала. (Странный правда, из одних палочек.) А палочки эти пустые - ожили. Я очень удивилась, когда в один прекрасный день на них листочки липкие проклюнулись. Как у самого настоящего дерева.
- Погоди, ещё и корешки вырастут - сказал дед, - и тогда каждая веточка самостоятельным деревцем обернётся.»
- Чудеса-а-а!
Так оно и случилось, к маю корешки длиннющими выросли, тесно им в банке, а листики - ну просто замечательные. Дед сказал: «Вот теперь можешь эти веточки в землю сажать»
Только я вынесла банку с веточками во двор, вокруг меня все ребята столпились: - И я хочу посадить! И я! И я!..
-Нетушки! Это мои деревца! Это моя бабушка их в банку поставила!...
-А не дашь, мы твои деревца, раз - и сломаем! – Это Андрюха– Сопливый сказал. (Он такой, этот Сопливый, он сломает…)
- Ладно, вместе сажать будем, но потом мы их вместе и охранять станем, как «Зелёный патруль»
-Ура! Станем!- обрадовались ребята И мы посадили веточки в рядок. Когда корешки в земле оказались, то веточки тут же, в маленькие деревца превратились - в тополёчки. Хорошенькие!
А потом мы их по несколько раз в день поливать стали, по очереди. А потом мы надумали воззвания писать, «в защиту природы», что бы никто наши деревца не сломал. Мы воззвания эти сначала на наш дом приклеивали, а после решили, что везде их вешать надо.
А концерты уже после придумали, когда каникулы начались. А в добавок решили зарядку во дворе по утрам делать. (что бы «Зелёный патруль» сильным был), а ещё мы маршировать стали, под песню, (долго репетировали). Это что бы совсем уже настоящим отрядом быть, а потом пилотки себе сшили зелёненькие, и буквами на них написали «Береги природу!», а ещё повязки на руку. Мы много чего напридумали!..
И вот однажды, выхожу на улицу – « Мамочка, - все деревца сломаны! Все до единого! Я заплакала и к ребятам: «Сломали наши саженцы! Это мы виноваты! Это мы их поливать перестали, а потом вовсе охранять забыли! Вот они и погибли! А-а-а-а!.»
А ребята и не очень- то огорчились… «Да ладно! Чего ревёшь? Деревьев вон как много!»
Но обидно мне стало:- Нет, мне мои деревья нужны! А то всё- не мои! Больше я с вами в «зелёный патруль» не играю!
- Ну и не играй! Подумаешь!... Мы и без тебя играть будем!
Но без меня ребята в него тоже не играли. Без саженцев какая игра?

"Что-то с памятью моей стало, то, что было не со мной- помню..."

КЛЕЙЗМИР*

Скован мой мозг деревянной уздечкой,
Дышит на свечи древняя речь,
И не отречься ни от словечка…
И не отречься, и не сберечь.

Я из местечка с именем Вейзмир,
Где под крылечком липкая течь.
Где даже печка стонет, как клейзмир,
Где не отречься и не сберечь.

Где с перепугу кашей юлила
В мерки, да в бирки, да в потроха…
Где с передрогу кашлем скулила
Древняя песня в голых руках.


Я в эту песню бедную верю,
В беглую песню в визгах пурги.
Ах, как я песню эту согрею,
Выручив скрипку за сапоги.

Так вот и буду - босым да плясом,
Чарам сверчальным всё нипочём.
Я из отчаянья, крови да мяса,
Да девочка-срипка дышит в плечо.

Как эта девочка выла метелью!
Как оголтелью билась в дома!
Да закрутила мир каруселью,
Да параллели переплела.

Пусть этой девочкой весь я изверчен,
Весь изувечен верностью, пусть,
Только бы вечно в ветреный вечер
С неба выдаивать сизую грусть.

Чтобы слезою сердце кололо
Чтобы лозою в небо лилось,
Чтобы поспело первым глаголом,
Чтобы болело, чтобы сбылось!

Счастье еврея – штрудель да штрэймэлэ,*
Я же, другою страстью кручён…
Песни да пейсы, да скрипочка-мэйдэлэ*
Клонит головку мне на плечо.

Скован мой мозг деревянной уздечкой,
Дышит на свечи древняя речь,
И не отречься ни от словечка…
И не отречься, чтобы сберечь.

*- клейзмир –музыкант (евр.)
*–штрэймэлэ – ритуальная шапка (евр.)
*–мэйдэлэ – девочка (евр.)

***
Наше местечко шлёпнулось с неба…
Но не на долго… и не всерьез.
Бац – и скатилась ветхая небыль
С белого облака, в чёрный навоз.

Здесь живу я, счастье латаю:
В печке – заботы, в речке – вода…
Ночью, бывает, прочь улетаю
Утром не вспомню с кем и куда.

Утром не вспомню этой напасти:
Тоненький месяц рожкой боднёт,
Торкнет под сердцем- «Вот вам и здрасти,
Выйдет мне боком этот полёт!

То колошматюсь, то трепыхаюсь,
В мокрых пелёнках, да в тесноте…
Гибельной нежности липкая завязь
Буйно цветёт у меня в животе.

Ножками лупит, солнцем лучится,
Рвётся наружу дура-любовь.
Скоро мне снова нужно учиться
Горькие губы искусывать в кровь.

Вечно обноски, ошмётки, объедки,
В печке ни дыма нет, ни огня…
Что ж вы покойные бабки, да дедки,
В мир прорастаете через меня?!

Что же вы, лапушки? Что же вы детки,
Рыжим бурьяном прёте на свет?
Наше местечко- птичая клетка –
(Здесь ничего невозможного нет…)

Украдкой

В детстве я очень любила заглядывать в чужие окна. Украдкой.
- «Так делать некрасиво» -говорила мне бабушка. Но долгими вечерами слонялась я одна по тихому городу и смотрела в освещённые окна. На каждом занавесочки, цветы и кошки. За прозрачными шторками - жизнь семьи. Если стёкла чистые, а в горшках разнотравье, значит здесь хорошая хозяйка - мама. Я могла по - долгу смотреть в такие ласковые окна и представлять тех, кто живёт за ними, их уютную, спокойную жизнь.
У меня не было мамы, не было и уюта. Окна мои были тусклыми, но всё же и на них жили грустные цветы и висели старые шторы.
Я выросла и теперь сама мама. У меня весёлые окна, а цветов столько, что за ними не видно улицы. На стёклах следы детских ладошек и блики ветряных колокольчиков.
Всё хорошо вроде, да как бы не так…
Теперь я люблю подглядывать за влюблёнными. Как, бредут они держась за руки, как целуются закрыв глаза, как прижимаются друг к другу - и не расцепиться им, как смущены они этим, но ничего поделать не могут. Как светятся их лица, горят глаза, трепещут руки... Я смотрю на них украдкой, но они всё равно никого не видят - они оглоушены и беззащитны. Они счастливы!


Олень

Олень был большой, с голубыми глазами, нарисованный на шерстяном одеяле. Бабушка рассказывала, что давным -давно, в наш городок приехал бродячий художник. Он рисовал "ковры". Женщины выносили ему, кто толстое полотно, кто одеяло, а кто и рогожу, а художник рисовал на них масляными красками свои картины. Так он зарабатывал деньги. Люди после войны были бедными, настоящий ковёр, купить не могли, и что бы стена над кроватью не была холодной, вешали на неё покрывало. А тут художник –«ковры» рисует…
У моей бабушки было чёрное суконное одеяло, на нём "коврописец" и нарисовал моего оленя. Но олень был не один. Поодаль паслось ещё целое стадо, а вокруг росли странные деревья, одни похожие на полосатые арбузы, а другие, на зелённые ножи, и горы были, и река. Но только один олень был самым большим и красивым. Я гладила его по спине и даже целовала.
Олень был нарисованным, зато на коленке у него была самая настоящая дырка с бахрамушками. Эту дырку я ковыряла, когда не могла заснуть. Но не я её сделала, под оленем, поочередно, спали все бабушкины дети и каждый из них ковырял бедную оленью коленку.
Как и бродячий художник, я тоже любила рисовать, когда рисунков набиралось много, я делала выставку. Сначала приклеивала их к стенке за уголки канцелярским клеем, но листочки отваливались вместе с извёсткой. Тогда я стала приклеивать их на "ковёр". Сначала только сверху. Когда рисунков снова становилось много, я отрывала старые и обновляла экспозицию. Но рисовала я всё больше и больше, и рисунки уже не умещались в одну полоску. Пришлось приклеивать их всё ниже и ниже. Сначала я заклеила ими всё оленье небо, потом горы и реку, а потом добралась и до арбузных деревьев. Я оставила оленя одного без стада, без неба и гор, а он смотрел на меня добрым взглядом и всё прощал. Я ковыряла его коленку, а он не плакал. Это был очень терпеливый олень!

Проститутка

-Идёт! Уже идёт!- шумит толпа у моего подъезда. Незнакомые люди смеются и показывают на меня пальцем.
-Бог, ты мой, что за веселье? Почему они ждут меня?
Небритые толстые мужики, кричат на не понятном мне иврите и задирают вверх головы.
-Мамочка родная, окна моей съёмной квартиры, распахнуты. Что-то случилось дома?!
Похолодев от ужаса, поднимаюсь на четвёртый этаж: дверь настежь. По квартире гуляет ветер - и никого.
Где сын?! Уходя на работу я оставила его со своей двоюродной сестрой, двадцатипятилетней красавицей. На ватных ногах снова спускаюсь на улицу. Толпа празднует. Меня хватают за руки, пятеро потных парней и засовывают в машину.
Ничего не понимаю…- поеду! Может быть что-то прояснится. Парни очень довольны «В полицию, в полицию!», кричат они, радостно брызгая слюной. Всю дорогу расчесываются, наедятся на «тмуна бэ итон» (на фотографию в газете). Показывают в мою сторону: - «Зона» (т. е. проститутка).
Чёрти что!
Я в полицейском участке, в одной из комнат за приоткрытой дверью вижу своего пятилетнего сына. Он сидит на столе и пьёт из чашки. Опрометью к нему, но меня не пускают, хватают за руки, ведут дальше. Но на сердце легче, значит, с малышом ничего не случилось. За столом писарь в форме и ещё двое мужчин. Один из них переводчик. Я в Израиле всего месяц, и на иврите пока не говорю.
- Сколько времени ты занимаешься проституцией? – спрашивает переводчик, бесстрастно глядя мне в глаза.
Я опешила: Чееем?!
- То, что ты проститутка нам известно давно.
-Давно?! От изумления теряю дар речи.
- Не отрицай, это бесполезно.
Железный голос, глаза пуговицы и тупая неумолимость. Всё в лучших традициях Сталинского времени.
Но я пытаюсь улыбнуться: - Разве я похожа на проститутку?
-Ты и есть проститутка, а проститутки в нашей стране не имеют права воспитывать детей.
Услышав про ребёнка я запаниковала: - Я не проститутка, честное слово!
-Что у тебя в кошельке?
-Чек на сумму двести пятьдесят шекелей. Мне только сегодня хозяин дал его за работу. Я подрабатываю в его мастерской по четыре часа в день.
- Врёшь! Это оплата клиента за услуги проститутки.
-Но позвоните к нему, на чеке есть телефон.
После звонка мне сообщают. Твой хозяин, подтвердил, что дал этот чек, и сказал, что больше ты у него не работаешь.
От обиды на душе стало кисло. Но мне важно выйти отсюда с сыном.
Однако допрос не прекратился. Мне настойчиво продолжают внушать, что я проститутка и почему-то обязательно должна в этом сознаться. Я сижу здесь уже часа четыре и твержу:- Никакая я не проститутка.
Может, стоит, наконец, плюнуть: - чёрт с вами, проститутка, так проститутка! Но я помню, что в Израиле проститутки не имеют права воспитывать детей. А об Израильских «маклях» с детьми, я уже наслышана.
Наконец полицейским это надоедает. Ко мне подходит румяный здоровяк в форме хватает за руку и заламывает её. Мне не очень больно, увалень старается меня не повредить. (А ведь мог бы прихлопнуть одной левой). Но чего вдруг он напал?! И обидно, мурыжили- мурыжили, а теперь, значит, пугать? От досады я впиваюсь зубами в его толстое запястье, (оно оказалось как раз у моего рта.) Здоровяк, по щенячьи взвизгнул, и ударил т кулаком в глаз. Больно! Под глазом тут же налился синяк. Полицейские в смятенье. На меня второпях надели наручники (самые настоящие), и быстро повели по коридору, машина и… тюрьма. Камера предварительного заключения.
За что?! За укус полицейского?! Так он же на меня, ни с того, ни с сего…
Но страх за сына, уже не гложет моё сердце, а раздирает его когтями.
Куда я попала?! В России была «комсомолка, спортсменка, красавица», а тут, нате вам… проститутка? Вот вам и правовое государство, «Историческая родина».
Сначала я металась по камере как пойманный зверь. Я никого не замечала. И вдруг обнаружила, что здесь не одна. Нары полны (как выяснилось), самыми настоящими проститутками. Девушки были из разных республик Советского Союза, и говорили по- русски. Одна только, самая старшая была «местной» и знала и иврит и русский. (родом из грузинских евреек). Она не была проституткой, но хуже - наркоманкой. Измождённое, психованное существо, непрестанно плевала под кровать, и изводила всех матами и ломкой, (как потом выяснилось, за дозу она рассказывала полицейским о тех, кто их интересовал. Так в этой камере и жила).
Я в настоящей тюрьме с настоящими проститутками! И это не сон!
Неведение, о том, что произошло дома, что будет с сыном и со мной, совсем меня измучило. Я не могла усидеть на месте и наматывала по камере километры. Девушки сочувствовали мне и терпели. Они давно уже знали друг-друга, у каждой была своя история. Бедняги не могли объяснить зачем им такая жизнь. В их красивых головках был полный кавардак. О своей работе они говорили буднично и много. Они знали, что после суда их депортируют в Россию, а через месяц-другой снова приедут на «работу» в Израиль. Не одна из них не рыдала по своей «загубленной жизни». Одну ждал дома ребёнок, другая копила на квартиру, третьей просто нравилась такая жизнь. Мне они не были противны, хотя почти все имели склочный характер. Измаявшись, я слушала их щебет: говорили они о себе открыто, ничуть не смущаясь.
Все ждали, суда… Через неделю девушек отправили на родину, наркоманка осталась ждать следующей «партии», моё «дело» закрыли за неимением основания, и выпустили из тюрьмы. Оказывается я сидела (как потом поняла), из - за синяка… Я ведь могла поднять бучу: «избиение в полицейском участке», и доказательство - синяк под глазом. Полицейские не нашли ничего лучше, чем закрыть меня в тюрьме, что бы дождаться, когда доказательство само исчезнет. Но они напрасно волновались, я ничего не знала о своих правах в этом «Демократическом» Государстве, и сидела тихо.
Вернувшись домой, я нашла обескураженную двоюродную сестру. Ребёнок мой был забран социальными работниками в интернат. Алла рассказала мне подробности случившегося.
Когда я пошла на работу, она уложила малыша спать, а сама убежала, (как уверяет, совсем не на долго) на свидание.
Парень мой проснулся, открыл окно и стал смотреть на улицу. В России он всегда так коротал время. Мы жили с ним вдвоём, и если я отлучалась в магазин, он выходил на балкон и «общался с народом». Жили мы на первом этаже, и возвращаясь с сумками, я видела у окна очередную добрую тётю, которая успокаивала мальчика: - Вон, уже бежит твоя мамка.
И на этот раз пятилетний оратор обратился «с трибуны» к народу.
– Дя-дя! Тё-тя!
- Мальчик, где твоя мама?
- Её нет дома.
- Ты один?
- Один.
И началось… В полицию сообщили, что ребёнок собирается спрыгнуть с окна и закончить жизнь самоубийством. Мать у него, ну конечно же проститутка. Из России все разведёнки-проститутки, а мужики, естественно, мафия.
Местные предпочитают думать о приезжих «русских» плохо, и до смерти любят мелодрамы.
Приехали полиция, пожарная, скорая помощь, Ребёнка «спасли», проникнув в квартиру, через открытое окно. Народ радовался не на шутку. Замечательное развлечение!
После того, как машины покинули место «предотвращённого самоубийства», с работы вернулась уставшая мать – проститутка. А дальше вы знаете…
Это история продолжалась ещё долго. Что бы вернуть сына, мне пришлось несколько раз доказывать в суде, «что я не верблюд» и тем более не проститутка.

Баба Рахиль (мамина мама)

Баба Соня (папина мама)

Дед Абрам (мамин папа)

Дед Натан (папин папа)

Мама и папа за год до моего рждения.

Как стать евреем
(рассказ о Биробиджане шестидесятых)


О! На улице уже кричит дворник Бэнчик, значит таки пора вставать на работу. Гремучий голос этого великана будит всю улицу, которой выпала честь быть им опекаемой :- " Как папа? Как мама? Как Зуся? Как Песя? Как Йося? Осведомляется Бэнчик у сонных сограждан. Дело в том, что в нашем Биробиджане все и всё про всех знают. Ну зачем. скажем , Бэнчику знать про внучатого племяника соседки из пятого подьезда, которая этого Бэнчика на дух не переносит? Что вы, что вы?! Ему крайне важно узнать, какую оценку этот сопливый шнорар Яша получил за контрольную по математике. И попробуйте - ка убедите Бэнчика, что он прекрасно проживёт без Яши и без его контрольной. Мало того, что Бэнчик с пяти утра дикими воплями оглошает окрестности, на улицу выходят Биробиджанские женщины. Надо вам сказать, что расстояние в двадцать метров, между деревянными тротуарами, вовсе не помеха, для женских секретов.:- Саралэ, как там твой Хаим? Как его геморрой Ой, Дора, что тебе сказать? Азохэн вэй и ему, и его геморрою - мучился всю ночь... При этом женщины так жестикулируют кошёлками, что пройти мимо и не получить поклажей по голове, просто невозможно, и потому все идущие следом по неволе становятся слушателями женских тайн. И вот уже про мучения несчастного Хаима знает весь город. И не просто знает, теперь каждый ему готов помочь советом. Наконец открываются окна и голоса утренних птах тут же растворяются в гомоне женщин: - "Донечка, золотце, ты пердёшь ко мне повесить зуновески?"- "Абрам, Абрам, выгони из огорода петух! Он поклюёт нам всю капусту. Какие боршчи я тебе сварю?!", "Пэтинька -сынок, одень шкеры, не дай Бог застудишь прыдатки!" "Ой, да разве это мёбель?-, кричат из другого окна -"Это не мёбель, это яшчики для помидор!" И надо вам сказать, что все фразы в этом городе оканчиваются восклицательными знаками, а как вы думали, так просто здесь не разговаривают. Когда же дети выходят в школу, на улицах наступает праздник. Соседкам крайне важно знать, что Сашенька ел на завтрак, где работает мать Гершеле, и тепло ли оделся Ицик? Вы когда нибудь видели в Биробиджане чужих детей? Что вы?! Чужих детей на свете просто не бывает. Здесь каждая бабка считает своим долгом, наблюдать за любым ребёнком, находящимся в поле её зрения. А вдруг его, упаси Бог, обидят? Каждая считает своей обязанностью, прочитать соседскому шлымазлу лекцию о хорошем поведении, или сунуть ему в руку карамель. И, думаете дети это ценят? А как же! Таких сорванцов, как в нашем Биробиджане ещё поискать. Если солнечным днём, вы увидите на дороге яркий мячик, не вздумайте его пнуть, не то месяц лежать вам с больной ногой. Мячик, как пить дать набит такими камнями, какие встречаются только в Биробиджане. Нитки, лески, верёвки поперёк дороги, приклеенные монеты, падающие на голову целлофановые мешки с водой , посвисты, дразнилки и плевки всё это цветочки... В коммунальной квартире, где я живу, есть соседка тётя Мотя. И вот она повадилась по ночам, есть мясо из чужой кастрюли. Конечно не от хорошей жизни... Но кому это понравится? И вот, соседский пацан Вовка со своим другом, опустошили кухонный шкафчик и залезли в него. До полночи они промучались, зато, когда бедная Мотя пришла лакомится мясом, эти двое с воплями выскочили наружу. Моте сделалось плохо, мясо застряло у неё в глотке. " Скорая" едва её откачала. А как переполошился весь дом. Вот вам и дети! Уж не знаю, проклятье это Божье, или благословение, но у нас уйма городских сумасшедших, и знает их весь город. Ещё бы, ведь о каждом ходят анекдоты. Вот говорят, что Зяма Кручинецкий съел на спор сорок пирожков с повидлом и остался жив. А его диалог с кондуктором знает весь Биробиджан: - Зяма, берите билет.
- Не могу. Я ненормальный.
- Тогда идите пешком.
- А как же... Что я - ненормальный?
А блаженный Яша Трахман?! Он всегда ходит по улицам с ящиком инструментов. Улыбается и со всеми раскланивается. Любую поломанную скамейку, или песочницу он считает своим долгом починить. Если ему дали доски, то у Яши счастье. Тогда он мастерит и горки и беседки. А какой вежливый этот Яша! Вот вам пример, сама видела. Идёт по лужам, какая - то соплячка и выставляет на обозрение всему городу свою ручку с новыми часиками. Так её рука вперёд и торчит. И ей повезло, навстречу Яша... : - Доброе утро, мадам! Который час? "Мадам" краснеет от удовольствия. - Большое вам спасибо, милая девушка. Будьте здоровы! До свидания! При этом Яша сверкая глазами и брызгая слюной, почтительно кланяется. И таких чудиков в городе уйма. Есть ненормальная Броха, что рожает каждый год одних девок. Их у неё выводок. Причём девки получаются, нормальными через одну. Но и те, что удались, бегают по улицам грязные и голодные. Благо , что их опекают сердобольные старухи, иначе бы они умерли с голоду. На углу пересечения улиц Ленина и Калинина, сидит огромных размеров еврей. Ноги его не носят, а шнобель такой, что можно принять за шлагбаум. Зато этот Пантагрюэль весь в наколках. Смотрит на мир мудрыми глазами и всем сообщает, что " жаренные гвозди на зоне едал". А Макс? Ходит с судками в столовую. И зимой и летом он без шапки. Стужа минус сорок, деревья от мороза трещат, воздух звенит, глаза стынут... А Макс без шапки. Смотреть страшно. : -"Макс, одень шапку!" Но нет, ему не холодно. У него плешь на всю макушку, зато по бокам длинные курчавые патлы, и голву свою он совсем не бережёт. Он рассказывает, что все родственники у него в Париже . И сам он туда вот-вот поедет, поэтому и шапка ему ни к чему. Но он скорее поедет на кладбище, чем в Париж. И вы знаете, город любит своих сумасшедших. Их здесь никто не обижает, упаси Б-г, не бьёт, над ними только подсмеиваются. Ой – вэй, у нашего Биробиджана, внутри столько боли… но только это одному только Б-гу известно. Когда с 48-го года принялись сажать народ, никто в этом городе не мог поручиться за здоровье своей головы. Забирали, журналистов, врачей, учителей, актёров и даже музыкантов. За что?! Да ни за что! Всех этих людей знали в нашем маленьком городе с ног до головы. Это были почтенные люди. За, что их могли посадить? Только за то, что они дышат? Пожалуй, было проще сойти с ума, чем ответить на этот вопрос. Да ведь и ты можешь быть следующим.
И вот в 53-ем году люди стали возвращаться из лагерей. Видели бы вы их измождённые потерянные лица. Они ни на что не жаловались, они вообще не хотели говорить о том , что с ними случилось. Будто и не покидали Биробиджан. Их страх шёл впереди них на целый километр. Моя соседка по коммуналке - Люба Вассерман. Она у нас известная женщина. Пишет стихи на идиш. Я Любиных стихов не читала, поскольку не знаю этого языка, но ценители их хвалят . За стихи то её и посадили. Хотя, казалось бы, кому нужны стихи на идиш, кто в нём что то понимает?... Но отсидела Люба за стихи больше шести лет. Все эти годы её муж, Михаил Бенгельсдорф, ждал жену и воспитывал сына. Я с Любой дружила и до тюрьмы, дружу с ней и сейчас. И вы думаете, Люба хоть раз рассказывала мне о своём горе? Ни разу! Хотя... Однажды Люба вытирала пыль, а на этажерке лежала большая рыбья кость с зазубринкой. И вот эту кость она мне показала, а потом вынула из комода кружевную салфетку. -"вот это кружево и было связано этой костью. Ни спиц, не крючка в лагере не было, её подруга связала кружево тем, что было." И эту память Люба хранила в своём комоде. И не слова более, ни вздоха. Но Любе то ещё хорошо, её ждал муж. А какого было тем кого не ждали? Другой поэт- Хаим Эмиот, вернулся из лагеря на Биробиджанскую лавочку. К тому же от несчастного Эмиота лишь тень осталась. Он был разут и раздет. Вся редакция газеты "Биробиджанской звезды" , в которой я работаю, бросилась ему помогать. Даже "швэйной" фабрике дали задание одеть поэта Эмиота. Там ему и сшили обсалютно всё от трусов и рубах, до пальто. Ну что вам сказать? Половина народа не вернулось вовсе. А кто из журналистов вернулся, пришли назад, в свою редакцию. И Наум Фридман, и Бузи Миллер, и Мойша Рабинович. Редакция газеты это диковинное место, двери здесь не закрываются. Народ верит своей газете, а газета старается для людей. Я работаю в отделе писем. О! Наш отдел Биробиджанцы просто обожают. Жить без него не могут. Мало того , что они пишут нам по любому поводу, они ещё любят сюда наведываться, и спрашивать дошло ли до нас их письмо? И, что мы по этому поводу думаем? О некоторых друзьях газеты, таки стоит рассказать. Их приход в редакцию, не хуже концерта Райкина. Вся редакция, порой так смеётся, что стекла звенят. Например, любит к нам захаживать Исаак Васерман, он регулярно приносит нам заметки о своей швейной фабрике. В народе её любовно называют - Швэйка. Исаак, по- русски почти не говорит, а пишет и того хуже. Но, как патриот своей фабрики, не может молчать. Весь мир должен знать о замечательной "Швэйке". И он приносит нам заметки такого содержания: -" С первого марта фабрика переходит на выпуск дамских демисезонных пальто, начиная с ясельного возраста". А потом перечисляет ударников, которые будут шить эти пальто. И на подобные заметки он неистощим. А чего стоит древняя старухи с мокрым носом носом - Гитерман Доня Симховна? Уж не знаю какими ветрами занесло её в к нам из Одессы, но ходит она в лохмотьях, замёрзшая и голодная. С носа у неё свисает капля и норовит упасть, но так и не падает. Однажды мы напечатали её заметку и заплатили кой-какой гонорар. И вот она что - то скумекала, и повадилась к нам в редакцию носить заметки. Мы и предположить не можем на какую тему будет её очередной шедевр. Это может быть и негодующий вопрос, например: "- Почему не поют песню "Дело было под Полтавой"? Я внимательно слежу за судьбой этой песни, и ни по радио , ни по телевизору она не звучит. Я просматриваю программу её нигде нет. Будто этой замечательной песни и в природе не существует. И что же это за безобразие такое!" и далее, длинное возмущение по этому поводу. Не далее, как пару дней назад, Доня Симховна снова клокотала. Она написала заметку на злободневную тему: " - Какой кошмар! В продаже нет медиаторов. Я обошла все магазины, но медиаторов нет!"
-"Стоп, - говорю, Доня Симховна , что такое медиатор?
- Как, вы не знаете, что такое медиатор?! Вы не играете на балалайке ?
-Ну разве я похожа на человека играющего на балалайке?
-Так медиатором таки играют на балалайке. Это такая пластинка целлофановая, чтобы пальцы не сдирались."
Вам надо себе представить балалайку и медиатор, глядя на Доню Симховну. Ну совершено несовместимые понятия. Но это ещё цветочки... Старуха любит писать воспоминания: "-Я жила в Одессе, где всё принадлежало Бельгийскому обществу, даже трамвайная линия принадлежала Бельгийскому обществу. И в скобках почему то приписано: (Читайте Горького "Мои университеты"). Мы всей редакцией ломали голову, пытались связать Бельгийское общество, Одессу и Горького "Мои университеты". И вот с такими воспоминаниями Доня Симховна заходит к нам регулярно. А Лазарь Дегтярь? Это Шолом - Алейхемовский герой. Колритнейший еврей. Уж на что у нас в Биробиджане своеобразный народ, но Лазарь, что - то особенное. Казалось бы уж у нас, носом никого не удивишь... Но нос Лазаря не идёт ни в какое сравнение, на него садятся голуби. Одет Лазарь в потёртую до дыр форму телеграфиста, не знаю каких годов. То есть это китель и фуражка, но на то и на другое страшно смотреть. Приходит Лазарь Моисеевич с только практическими вопросами. А что делать? Его злейший враг тот самый дворник Бэнчик. На него и приносит Лазарь жалобы. Беда ещё в том , что Лазарь и Бэнчик живут в одном дворе, а про их тяжбу с сараями знает весь город. Когда построили эти сараи, Боже - мой. сколько было счастья! Но Лазарь пришёл с жалобой.
- Вы радуйтесь, Лазарь Моиссеевич? Чего же вы жалуетесь?
- Как я могу радоваться. когда Бэнчик, взял и занял мой сарай. Я остался без сарая, что же мне делать?
-Действительно, что же вам делать?
- Как что? Я сверху его замка, повесил свой замок.
Теперь ни Бэнчик, ни Лазарь не пользуются новым сараем. Но пока Лазарь жалуется на Бэнчика - пол беды. Однажды он заявился к нам со старой дерматиновой кошёлкой, Которая, казалось, вот - вот развалится . Поставил её у двери и говорит:" - Вы понимаете, этот Бэнчик, он же только деньги получает, он же ничего не убирает. Вот если Бэнчик найдёт рубль, он его обязательно подымет и возьмёт себе, а целую дохлую кошку он не видит. Сегодня, с пяти часов утра я шёл за ним следом и заглядывал в урны ".- ( Вы себе представляете, этот Лазарь встал в пять утра, чтобы шпионить за Бэнчиком). - И вы знаете, в одной урне, рядом с вашей редакцией я нашёл дохлую кошку, я даже могу вам её показать." И Лазарь нагибается к кошёлке. Тут моя напарница, Мария Савельевна, женщина весьма брезгливая, начинает визжать и падать в обморок. - Не надо. говорю, Лазарь, не надо её вынимать , мы вам и так верим. Несите её в милицию , в санэпидэмстанцию, куда хотите, только подальше отсюда.
У Лазаря Моисеевича есть дочка , она от рождения инвалид. У неё что то с ногами. И что бы Лазарь не рассказывал о ней, всегда говорит: "моя дочка - калека"., без этого определения , он о ней не упоминает.: -"Я вам расскажу, что со мной вчера случилось. Сижу я дома, со своей дочкой - калекой, и звените за выражение, кушаю. Вдруг - бац, в окно летит камень. Я голый, выскакиваю на улицу и вижу, они уже бегут по той стороне. А никого нет. Вдруг вышел из подъезда какой то еврей. Я ему кричу: - Хватай! Лови! Вы думаете мне был толк от этого еврея? А-как-же! Он тут же забежал назад в подъезд. После долгого рассказа мы понимаем, что Лазарь таки схватил трёх мальчишек и привёл в милицию. " -Их построили в ряд - продолжает он -Такие красавцы! Ну такие красавцы!
- И что же вы хотите от нас, Лазарь Моисеевич?
- Как? А кто же мне будет стекло вставлять?!
А ещё к нам толпы приходят поговорить о политике. поговорить об этом, в редакции газеты - святое дело. Впрочем, Биробиджане о политике говорят везде. Это не город- это пуп земли, здесь решаются судьбы всех стран и народов. И пуп этот в основном сосредоточен у ворот рынка. Здесь всегда толпа евреев, вместо того , чтобы говорить о цене на мясо и помидоры, они решают судьбы мира. Когда кто – то устанет рассуждать и размахивать руками, его место тут же занимает другой. Здесь гвалд на идиш круглый год. Поговорить в Биробиджане любят. Если вы не дай Б-г, спросите у какой либо трясущейся старухи, как дойти до аптеки. То пиши пропало. Три часа. Как минимум у вас уйдёт на выслушивание её биографии, на подробности жизни её детей и соседей… А потом она ещё сама пойдёт вас провожать до этой аптеки. На вопрос : - Который час, вам ответят вопросом: - Что, вы не знаете который час? На вопрос: - Где вы живёте? – Как вы не знаете , где я живу? И действительно, в этом городе невозможно чего-то не знать. Если с вами приключилась такая напасть, вам сейчас же всё расскажут. А как народ здесь любит писать?! Каждый, кто научился писать уже писатель. А уж , если мы опубликуем пару строк, радости нет предела. "Писатели" счастливы , я вам не передам как. Но в Биробиджане очень любят писать жалобы. И мы обязаны принять меры. На нашу газету надеются, и мы не подводим. У нас , даже есть регулярная рубрика: "Письмо позвало в дорогу" В течении двух недель, жалоба должна быть рассмотрена, и меры приняты, поэтому каждое письмо с любой жалобой, отправляется по инстанциям. А уж что нам отвечают начальники!.. Эти ответы нужно издать юмористической книгой. Например, есть у нас начальник железнодорожной станции товарищ Шпилько. И вот , написали жалобу, что на виадуке нашего вокзала, нет лампочек. И страшно ходить ночью по виадуку. И товарищ Шпилько нам ответил: " – На ваше письмо сообщаю, что виадук станции Биробиджан освещён двумя лампочками, частая перегораемость которых, создаёт видимость неосвящёности." Вот такие перлы мы получаем. Но у нас есть один штатный жалобщик. Он жалуется на всех подряд. И его, к несчастью, выбрали общественным контролёром. Никто не захотел в контролёры, а Затонайченко захотел. Так он, не даёт проходу ни одному заведующему магазином, ни одному начальнику базы. Он занимается расследованием и поиском хищений, и каждый день к нам от Затонайченко идут письма, а в них часто жалобы: "- За недопуск общественного контролёра к материальным ценностям, и обзыв его личности словом "засранец", требую привлечь к строгой ответственности Такого то и такого". Надо вам сказать, что Затонайченко большой моралист. Обо всех. Кто "аморально" себя ведёт он тут же сигнализирует. Так он написал об одной женщине: " За шесть лет своей совместной жизни с мужем она успела шесть раз свестись и развестись, и неизвестно, сколько бы раз она ещё сходилась и расходилась, если бы он не скончался!" Некоторые его жалобы и вовсе неприличные. Но пусть они останутся в наших редакционных аналах. А вот наших "селькоров" часто тянет на поэзию. Так Мойше Рак из Валдгейма, пишет зарисовки. Он всё пытается художественно изобразить: - "Коровы , при свете восходящей луны, молчаливо стояли в загоне и жевали сено"- и далее в том же духе. Да, Биробиджан – город писателей. Как видите, здесь живут очаровательные люди. Покажите мне ещё такой город, где бы все русские стали евреями. А что делать? Если вокруг одни евреи, правда с примесью разного народа - русских, корейцев , нанайцев. Но, кто здесь отличит нанайца от еврея, а уж тем более русского, Когда за твоим "выродком" присмотрит Баба Рива, займёт очередь за молоком тётя Фэйга , а починит канализацию сосед Яша? Если вы думаете, что я – еврейка, то вы глубоко ошибаетесь. Звать меня Нина Филипкина и во мне ни единой еврейской кровиночки. И всё же, по духу - я еврейка. А как же? У нас в Биробиджане, все евреи. И если вы, вдруг, хотите стать евреем, то ради Б-га, кто вам мешает? Просто приезжайте к нам в Биробиджан.

Деньги на мороженное.

Я глазам своим не поверила: шестнадцати копеек в мыльнице не оказалось. Несколько дней я ездила в автобусе без билета, чтобы положить деньги в копилку. Мыльница и была моей копилкой, она лежала на дне чемодана с которым я вернулась из пионерского лагеря. Мою маму положили в больницу ещё до начала смены. Она вдруг упала и потеряла сознание. А когда очнулась, то ничего не помнила, ни меня, ни своего имени - ни-че-го… Доктор сказал, что у мамы амнезия, но со временем память к ней вернётся. И маму положили в психиатрическую больницу. А на следующий день началась смена в пионерском лагере. Родственники были рады, что есть кому за мной присмотреть. И вот смена закончилась: «Девочка мала ещё жить одна» -, решили взрослые, и я пошла дожидаться маму в семью к её брату, дяде Пете. Дяди Петя был женат, и у него, очень забавная двухлетняя доченька (моя двоюродная сестра). До того она мне нравилась, что я с радостью пошла к ним жить. Но жена моего дяди воспитывала её строго, наказывала, шлёпала, запирала в ванной комнате. Очень мне было жаль маленькую Оленьку. Но я не могла ей помочь, ведь и ко мне тётя относилась не лучше: -«Что бы сегодня помыла полы! Почему пыльные разводы? Перемывай! А заодно и газовую плиту, да ванну почисти!»
Я боялась строгой тёти, всё делала и не смела перечить.
-«Я забыла кошелёк, - говорила она, едва мы выходили на улицу, - ну- ка слетай домой, кошелёк на телефонной полке. Только я возвращалась: -«Оленька хочет пить, набери ей воды.», и я снова вприпрыжку на пятый этаж. Запыхавшись возвращаюсь с бутылкой. «Мне нужен носовой платок, сбегай-ка
ещё раз, ты молодая, тебе полезно…»
И я не противилась, ведь тётя частенько говорила мне, что она самая справедливая и добрая, и поэтому приютила меня в своём доме. Да и дядя никогда ей не перечил, и бедная Оленька…
Деньги, которые, я прятала на дне чемодана, тётя давала мне на автобус, чтобы я съездила к маме в больницу. Мама моя пока так ничего и не вспомнила, она всё молчала, и сердце моё разрывалось от горя. Я ездила к ней регулярно, но передачку для мамы взрослые никогда не передавали. Только восемь копеек я получала перед выходом к ней.
Сама я всегда стеснялась просить, (ведь и так меня приютили), и поэтому после обеда часто оставалась голодной. Тётя накладывала мне мало, (над моей тарелкой она словно о чём-то раздумывала, будто взвешивала на весах, положить ли ещё ложку, или не стоит). Никогда я не говорила ей, что хочу кушать. Но когда скапливалось у меня шестнадцать копеек, я покупала себе порцию сливочного мороженного. Оно было такое вкусное! И я на время забывала о голоде.
- Но сегодня, какой стыд! Моя копилка пуста! Значит, кто-то открывал чемодан, рылся в нём, добирался до самого дна и вынимал из мыльницы шестнадцать копеек? Этот кто-то наверное догадался откуда у меня деньги? Позор! Но зачем ему эти жалкие шестнадцать копеек?
Каждый день взрослые уходили на работу, Оленька в ясли, и я оставалась одна. Однажды, я не выдержала и съела из банки три больших ложки малинового варенья. А потом очень, переживала, что тётя сравнит количество варенья в этой банке с другими банками и поймёт, что я своровала три полные большие ложки. Но я успокаивала себя, что варенье спрятано на зиму и тётя ещё не скоро обнаружит пропажу. А теперь ещё это... Мне было ужасно стыдно, лицо горело, но я не знаю, за кого я больше стыдилась, за себя или за взрослых, своровавших у меня деньги. Кто-то же взял их, дядя, или тётя?!
Но вечером мне никто ничего не сказал, (будто ничего и неслучилось). И я ничего не спросила, (не посмела). А потом я несколько дней не копила, аккуратно бросала монеты в кассу, но мне очень хотелось мороженного. Очень!
Конечно, не беря билет, я рисковала быть пойманной автобусным контролёром, но мне всегда хотелось есть, и, потом, мороженое было единственной радостью. Я снова стала копить деньги. Ого, у меня набралось, уже на две порции! Ура! Сейчас я достану монеты из мыльницы, и пока все на работе, побегу к ларьку. Открываю чемодан, (вещи почему-то снова переворошены, но это же ничего не значит). Открываю мыльницу, а там… пусто!
Больше деньги на мороженное я не копила.

a href="http://pics.livejournal.com/rimmalove/pic/000fb7b9/"></a>

САМОЛЁТНАЯ МОЛИТВА

Мы дёргаем небо за нити,
Мы сплошь из ветрил и руля,
Но нас всё равно примагнитит
Смешная простая земля.

Но каждый напыщен и взмылен,
И жизнь именует судьбой.
О, Господи, где мои крылья?!
Мой дом где–то рядом с тобой…

Но мне эта участь не светит.
И я непременно вернусь,
Туда, где грустят мои дети
И машет берёзами Русь.

Туда, где ухабы да хатки,
Туда, где трава, да дрова,
Где сплошь – сырьевые придатки
И глухо– бездонны слова.

Почто я из боли и пыли,
И гадок мне глянец и лоск?
О, Господи, где мои крылья?!
Одни только перья, да воск…

Одна только милость, да жалость,
Которую в землю пролью.
О, Господи, что мне осталось,
Когда я так сильно люблю?

* * *
Из московского "рая"
Уезжаю, и пусть
Серо – буро – родная
Открывается Русь.

Загрущу и загину,
Но умом не пойму…
О, немая махина,
Дай тебя обниму.

Лишь сырые занозы
У тебя в кулаке,
Но курлычут берёзы
На лесном языке.

И клокочет и гычет
Рыба–кит на реке
На родном, на привычном,
На речном языке.

Здесь любая корова
Велика на века,
Выплавляется слово
Из её молока.

Всё пронизано песней,
Словно буквы в строке
На живом, на уместном,
На моём языке.

ПОЕЗД В СИБИРИ

Поезд злой и замызганный
Собирался взлететь,
Горизонты нанизывать,
Грозно песни хрипеть.
Чтоб сжимался и плавился
Поднебесный пустырь…
Но бездонна, безжалостна,
Беспризорна Сибирь.

Заманила, зажалила,
Закрутила в кольцо,
Да дождинками ржавыми
Заплевала лицо.

Здесь берёзы с косицами,
Горизонт тетивой,
Здесь приходится биться
О простор головой.

Громыхать окаянством,
Спотыкаться о пни.
Здесь сжирает пространство
Наши хрупкие дни.

Ветер крыльями грохает,
Чтоб пониже пригнуть…
Как же поезду – крохотке
Ветру в очи взглянуть?

Поезд злой и замызганный
Из ладони лакал,
И юлил и заискивал,
И терпеть привыкал.

А Сибирь не кончается
Никогда - никогда.
Могут даже отчаяться
Поезда, поезда.


КЛЕЙЗМИР*

Скован мой мозг деревянной уздечкой,
Дышит на свечи древняя речь,
И не отречься ни от словечка…
И не отречься, и не сберечь.

Я из местечка с именем Вейзмир,
Где под крылечком липкая течь.
Где даже печка стонет, как клейзмир,
Где не отречься и не сберечь.

Я в эту песню бедную верю,
В беглую песню в визгах пурги.
Ах, как я песню эту согрею,
Выручив скрипку за сапоги.

Так вот и буду - босым да плясом,
Чарам сверчальным всё нипочём.
Я из отчаянья, крови да мяса,
Да девочка-срипка дышит в плечо.

Как эта девочка выла метелью!
Как оголтелью билась в дома!
Да закрутила мир каруселью,
Да параллели переплела.

Пусть этой девочкой весь я изверчен,
Весь изувечен верностью, пусть,
Только бы вечно в ветреный вечер
С неба выдаивать сизую грусть.

Чтобы слезою сердце кололо
Чтобы лозою в небо лилось,
Чтобы поспело первым глаголом,
Чтобы болело, чтобы сбылось!

Счастье еврея – штрудель да штрэймэлэ,*
Я же, другою страстью кручён…
Песни да пейсы, да скрипочка-мэйдэлэ*
Клонит головку мне на плечо.

Скован мой мозг деревянной уздечкой,
Дышит на свечи древняя речь,
И не отречься ни от словечка…
И не отречься, чтобы сберечь.

*- клейзмир –музыкант (евр.)
*–штрэймэлэ – ритуальная шапка (евр.)
*–мэйдэлэ – девочка (евр.)

ПЕСНЯ МОЕГО ДЕДА
АБРАМА КИЗЕРА

Блуждает по тропинкам
Израильских лесов
Сбежавшая улыбка
У раввина с усов.

И был тот милый раввин
Замешан на воде,
Молитвами изранен,
С кошерным в бороде,

И с пейсами, и с перцем,
И первый из "мессий",
И зрел под резвым сердцем
Весёлый апельсин.

Пузатый от порока,
Болтливый от былин,
Обремененный соком
Израильских долин.

Где падают с деревьев
Тяжёлые шары,
Беременные временем
Оранжевой жары.

Но мы не этих лакомых
Залаканных раёв…
Мы из других, заплаканных,
Залатанных краёв.

Мы не из вашей лени!
Нам затыкали рты
Колючие колени
Сибирской правоты.

Ведь мы седое племя,
Зажатое в золе…
Ах, как бы мы замлели
На ласковой земле…

Ах, раввин, милый раввин,
Как хорошо, что ты
Любому в мире равен
Из нашей немоты!

Ох, как бы нам согреться.
Вернувшись из Россий…
И чтобы рос из сердца
Весёлый апельсин

ИЗРАИЛЬ

Вот каков он, колючий,
Размалёванный край.
Громким солнцем наглючим
Мой зарёванный рай.

Мой заклёванный птенчик,
Мой забитый восторг,
Из перчённых местечек
Твой кручённый Восток.

Он и продан, и тесен,
В нём и радость, и злость,
В нём Давидовых песен
Кучерявая гроздь.

Он жалея зажалит,
Он до одури сжат,
В нём осколки скрижалей
Под ногами визжат.

В нём дороги, как стервы,
Раскорячили страсть,
Каждый жаждет, как первый,
К ним губами припасть.

Я – женщина! Я женщина.
Во мне темнеет плод.
Сочатся ветром трещины
Во мне и над, и под .

Бурлят во мне исходины,
Твердят: « Пора… Пора …
Живот мой – моя Родина
- Синайская гора.

Цвети, моё смятение,
Твори на все лады
Моё приобретение
Из света и воды.

Серьезно и натружено
Меня века сосут …
Я круглый и напруженный
Ласкающий сосуд.

Кислят в глазах смородины,
Но рвётся сквозь тиски
Синай мой – моя Родина
Из неги и тоски.

* * *

Обрела, что хотела
И достигла вершин.
И звенит моё тело –
Азиатский кувшин.

И звенит, словно небыль…
И была – не была…
Опускается небо
На мои купола.

А внутри меня трепет,
А из трещин река.
А в груди моей лепет –
Тёплый зов молока.

В глубине меня млеет
И царит и живёт
И как песня круглеет
Осторожный живот.

***

Лишь бы плакали звёзды,
И смеялась трава,
И качали бы гнёзда
На плечах дерева.

А трухлявые стены,
Рассыпались бы в тлен,
Лишь бы царство растений
Подымалось с колен.

И лозою зелёной
Вознеслось к небесам,
Лишь бы солнце влюблённых
Целовало в глаза.

И от страсти качало
Молодые тела,
И кукушка кричала,
И ромашка цвела…

* * *
Что ни утро, то песенка влажная,
Что ни вечер, то лесенка грёз.
Так и старится девочка каждая
Не заметив, что это всерьёз.

Отгорело сухое пророчество,
Да пробулькало в люльке дитя …
Да поспело в саду одиночество,
Да запуталась птаха в сетях.

Да лягушки хрипели и плакали …
А потом – налетели снега.
Застучала холодною лапою
По окошкам слепая пурга.

Да берёзу спилили под зодчество,
Да ребёнок до неба дорос …
Только детство никак не закончится.
И не верит, что это всерьёз.

Барабанщики (акрилик)

Встреча (акрилик)

Они (масло)

Поле (акрилик)

Сентябрь (масло)

Трепет (акрилик)

Тоже Трепет (опликация из цветной бумаги)

Русалочки (масло)

Трое (гуашь)

Тундра (масло)

Мишель

Сказал, что он француз. Хотя, вообще-то он был французским евреем, да к тому же религиозным, (а я -туристкой в Израиле), но поэтому он нравился мне ещё больше. Он знал только: "я тъебъя лублю". Я на иврите: "Как тебя зовут?" – эту фразу говорили мне при встрече.
Как-то я сидела у моря на скамейке и писала стихи. Ко мне подсаживались молодые люди и говорили на своём гортанном языке: "Как тебя зовут?". Я фыркала и отворачивалась - очень они мне мешали. Но именно моя скамейка влекла их неумолимо. Наверное, от неё исходили высокочастотные вибрации. Подсел и француз. С той же фразой. Чёрт его знает, почему я ответила? Красота же - великая сила!
Звали его Мишель.
Мы долго ходили вдоль прибоя и размахивали руками. А потом мы каждый день ходили вдоль моря и размахивали руками. Пантомима была для нас единственным и восторженным языком. Каждый домысливал его как хотел. Молодые люди в Израиле любят учить ивриту особенно симпатичных "русских" девушек. Мишель был моим учителем несколько месяцев. Я уже кое-что кумекала на иврите, и однажды он сказал мне, что другие "русские" сразу ложились с ним в постель, я же нечто особенное и поэтому он меня уважает. До постели дело так и не дошло, но влюбилась я в него по уши. Возможно, если бы была постель, то я бы и не влюбилась…(Но я сразу почуяла, что этот красавчик уверен в своей неотразимости и считает, что каждая "русская" мечтает с ним переспать. А раз так - то фигушки!). Мы бегали по пляжу и бесились, как дети, ходили на дискотеку, и гуляли вдоль моря. Мне двадцать два, ему тридцать один.
Мишель работал на каком-то заводике, у него были твёрдые, мозолистые руки. Просто замечательные руки. Перед моим отъездом мы долго целовались, (и это было классно!) Он было рванул "в неведомую даль", но я знала, что завтра уеду, а конец - делу венец. Постель – не должна быть концом. (так я тогда считала).
Мишель взял мой адрес и сказал, что напишет. У меня мелькнула мысль о иврите,который не знаю, но напишет ли он вообще?..
Написал! Письмо было на русском языке красивым женским подчерком: " Когда ты уехала, я понял, что люблю тебя. Я попросил соседку (из России) писать тебе мои письма. Приезжай! Я женюсь на тебе! Я хочу иметь с тобою детей. Как приедешь, сразу приходи - буду ждать!" Не письмо – сказка! И пошло… Еженедельно по почте приходило послание из далёкой страны, тем же подчерком написанное. Пол года прошло, а он всё, "любит и ждёт". У меня тогда был парень. (который тоже был не против жениться), но он совсем-присовсем был мне неинтересен. ( он мой язык тоже плохо понимал и приходилось переводить с русского на русский - более примитивный) Обычный парень. Обычный-приобычный…(хотя хороший)
В общем, я с ним распрощалась : - Извини, люблю другого." И это была правда!
А потом, месяца три я делала документы на выезд: "Скорей! Скорей!" – торопил Мишель, как будто я куда-то не успею.
И не успела! Хотя, как приехала, сразу пришла к нему домой, а он взгляд воротит. Однако, пошёл на мою съёмную квартиру. Но был он поникшим и всё молчал, и было не понятно, писал ли он все эти письма. Вы думаете, была постель? Не а…
Совсем он был потерянный. А утром принёс мне последнее письмо, написанное тем же красивым подчерком, поскольку по другому объяснится он со мной никак не мог, и пантомима тут не помогла бы: "Извини, я полюбил другую, ту, которая переводила тебе мои письма. На днях я на ней женюсь." И женился. У них совсем скоро ребёночек появился. Хорошенький.

Оттаяла

Стыдоба, сижу – рыдаю. Вокруг хруст, звон, плеск, блеск, музыканты надрываются, брильянты слепят, дамы приглашают кавалеров, а я слёзы и сопли по лицу размазываю. Да уже и не размазываю, окончательно лицом в ладони, и трясусь, как малярийная. Убежать бы, пока карета в тыкву не превратилась, но пройти сквозь зал, с таким лицом выше сил. Жду, пока отхлынет. И это среди праздника, в кипящем ресторане на берегу синего моря…
Официанты нагибаются, меняют залитые слезами блюда, исподтишка в лицо зыркают, да куда там: я в своё лицо мёртвой хваткой вцепилась - не отдерёшь.
А Он сидит рядом и только по голове гладит, как маленькую. Он сначала оторопел, а потом понял, что я сейчас не властна, что оно само во мне плачет. Оно - то ли моё сиротство, то ли беспробудное нищее одиночество. Всегда на краю, цепляюсь – не сгинуть бы. Заскорузла, заиндевела в отшельниках: для других эта жизнь, а я уж с краю примощусь. Не для меня всё это! Не для меня…
А тут вдруг Он, я и мечтать не смела. Разве ж такой в мою сторону посмотрит? Разве ж для меня?.. А Он, вот уж год, носится со мной, как с писаной торбой. Каждое слово моё в руки берёт, да крылышки расправляет. Целует, обнимает, в глаза заглядывает. А тут ещё ресторан этот:
-Ну, что с тобой? Что ты? Успокойся, девочка…
-Не могу! Оттаяла…